Досужие мысли

Культовому роману о Пилате – ему же о дьяволе – я предпочитаю более раннее произведение того же автора, первую часть неоконченной трилогии. Никто, даже Лев Толстой в «Войне и мире», на которого Булгаков сознательно ориентировался, не создал такого мощного архетипического образа Дома – незыблемого острова в океане мировых потрясений, за кремовыми шторами которого мы мечтаем укрыться.

( О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! )

Стефана Цвейга я читала девочкой и, с благодарностью вспоминая его книги – не в последнюю очередь «Звездные часы человечества», не думала к нему возвращаться. Но живущая в Вене подруга посоветовала мне его посмертно опубликованные воспоминания – и я не смогла от них оторваться! Во-первых, я уже забыла, как прекрасно Цвейг пишет – особенно по сравнению с косноязычными авторами, которых я пыталась читать непосредственно перед ним. (Тут, конечно, надо отдать должное и переводчику Г. Кагану – мое знакомство с немецким языком слишком рудиментарно для чтения оригинала). Во-вторых, Цвейгу выпало жить в то самое «интересное время», в котором китайцы желают жить врагу, и родиться в городе, где совершались его ключевые события.

( Когда наш круг судьбы соединили )

В позднесоветские времена художественные отделы книжных магазинов были заполнены нечитабельной макулатурой. Так что, когда наша учительница словесности призвала нас сейчас же бежать в Дом книги за только что вышедшим из печати романом, я отнеслась к ее словам с недоверием. Но к тому времени мы уже убедились, что Иннушка (так мы ее звали) зря советовать не будет – и действительно: книжка оказалась прекрасной.

( И это все в меня запало и лишь потом во мне очнулось!.. )

Когда я сказала знакомой датчанке, что, увы, знаю по имени только двух ее соотечественников – Андерсена и Нильса Бора, она воскликнула: о, ты наверняка знаешь еще баронессу Бликсен – ты же смотрела «Out of Africa»? (А этот фильм Сидни Поллака тогда только недавно вышел на экраны). Я действительно его видела, но действие там разворачивается в английской колонии, и потому у меня в памяти не отложилось, что его героиня – и автор книжки, по которой он поставлен – родом из Дании.

( В небесах говорят серафимы )

Рождественский рассказ – почтенный литературный жанр, в нем попробовали себя многие писатели. Но есть один автор, у которого к этому жанру относится все творчество целиком, хотя и не в каждом его произведении действие разворачивается именно в канун светлого праздника.

( Бог на землю посылал )

Услышав название «Курс советской литературы», пусть даже и «краткий», невольно представляешь себе всеохватное систематическое изложение. Отнюдь не претендующий на это труд Дмитрия Быкова по сути должен называться «Очерки о советских писателях». Пишет он занимательно, и в некоторых случаях – скажем, Александра Грина или Валентина Катаева – я присоединяюсь к его оценке. Но вот то, как он характеризует Варлама Шаламова, по-моему, не лезет ни в какие ворота.

( Мы на небо не возьмем )

Миллионы зрителей во всем мире хохочут над фильмами с Луи де Фюнесом; я же смотрю их, стиснув зубы и умоляя про себя: «Ну перестань же, наконец, кривляться!». Похоже, восприятие смешного куда более индивидуально, чем восприятие страшного.

( Так... Дуры )

В своем разборе шедевра Голдинга Андрей Аствацатуров показывает, что этот писатель почти буквально следует сюжету «Вакханок» Еврипида: «Интересно, что финальная сцена «Повелителя мух» отчасти повторяет этот еврипидовский по духу эпизод из второй главы. Охотники снова подожгут остров, теперь уже не случайно, а специально, но с противоположной целью – не спасти(сь), а убить, не ради жизни, а ради смерти. Они попытаются выкурить из лесу Ральфа на открытое пространство, где его легче будет добить копьями. Но их усилия парадоксальным образом снова приведут к совершенно другому результату – их спасут. Дым от огня увидят с военного корабля, оказавшегося поблизости. Пытаясь спастись, персонажи едва не погибнут. Пытаясь убить и поджигая собственный остров с четырех сторон, они спасутся: мир Голдинга экзистенциалистски абсурден и всегда готов опровергнуть любые человеческие смыслы».

( Взглянув на эту смерть, в богов уверуй! )

Самой радикальной из всех антиутопий до сих пор была «Машина времени» Уэллса: человечество разделилось на две породы, одна из которых выращивает другую себе на прокорм, как сегодня мы поступаем с коровами. Книжка свежеиспеченного нобелевского лауреата развивает ту же тему, только цель выращивания – уже не котлеты, а донорские органы. В соответствии с нынешним уровнем биотехнологии раса доноров пополняется за счет клонирования.

( Здесь так отрадно, так светло )