У любви, как у пташки, крылья

[egovoru]

Еще в детстве, прочитав «Властелина мира», я усвоила, что насильно мил не будешь. Любовь нельзя навязать не только другому, но и самому себе – и не только к человеку, но и к произведению искусства.

Вот и Лев Лосев замечает: «Тех, кого раздражает его <Бродского> поэзия, логикой и фактами не переубедишь. Нравится – не нравится. С этим глубинным подсознательным фактором в восприятии художественного текста ничего не поделаешь. В какой-то степени можно воспитывать вкус и художественную восприимчивость в очень молодых людях, но по достижении определенного возраста эстетические критерии интегрируются в личность, отказаться от них – все равно, что отказаться от самого себя. Нравится – не нравится, «ндра» или «не ндра», как говорил Е. Л. Шварц».

Слева направо: Нина Лосева, Лев Лосев, Леонид Виноградов, Михаил Еремин, Михаил Красильников. Пос. Солнечное, 1961
(фото Н. Шарымовой из «Антологии новейшей русской поэзии
у Голубой лагуны»)

Comments

[egovoru.livejournal.com]

Но ведь ни о каком величии поэзии Бродского в этом отрывке нет и речи? Все, что Лосев здесь говорит, это то, что тех, кому его поэзия не нравится, невозможно убедить логическими доводами. Я могу подтвердить, что меня таки невозможно убедить логическими доводами, например, в достоинствах прозы Пелевина.

[niktoinikak.livejournal.com]

Логическими - да. А как Вам этот отрывок:
https://quantoforum.ru/gallery/553-o-pisatelyakh-i-zhizni?start=90#250774 #99
Имхо это просто гениально :-)

Отдельно - вот эти 2 отрывка

[niktoinikak.livejournal.com]

"мир, который успел
возникнуть вокруг за несколько последних лет.
Этот мир был очень странным. Внешне он изменился мало - разве что
на улицах стало больше нищих, а все вокруг - дома, деревья, скамейки
на улицах - вдруг как-то сразу постарело и опустилось. Сказать, что
мир стал иным по своей сущности, тоже было нельзя, потому что никакой
сущности у него теперь не было. Во всем царила страшноватая
неопределенность. Несмотря на это, по улицам неслись потоки
"мерседесов" и "тойот", в которых сидели абсолютно уверенные в себе и
происходящем крепыши, и даже была, если верить газетам, какая-то
внешняя политика.
По телевизору между тем показывали те же самые хари, от которых
всех тошнило последние двадцать лет. Теперь они говорили точь-в-точь
то самое, за что раньше сажали других, только были гораздо смелее,
тверже и радикальнее. Татарский часто представлял себе Германию сорок
шестого года, где доктор Геббельс истерически орет по радио о
пропасти, в которую фашизм увлек нацию, бывший комендант Освенцима
возглавляет комиссию по отлову нацистских преступников, генералы СС
просто и доходчиво говорят о либеральных ценностях, а возглавляет всю
лавочку прозревший наконец гауляйтер Восточной Пруссии. Татарский,
конечно, ненавидел советскую власть в большинстве ее проявлений, но
все же ему было непонятно - стоило ли менять империю зла на банановую
республику зла, которая импортирует бананы из Финляндии."


"Работая в ларьке (продолжалось это чуть меньше года), Татарский
приобрел два новых качества. Первым был цинизм, бескрайний, как вид с
Останкинской телебашни. Второе качество было удивительным и
труднообъяснимым. Татарскому достаточно было коротко глянуть на руки
клиента, чтобы понять, можно ли его обсчитать и на сколько именно,
можно ли ему нахамить или нет, вероятна ли возможность получить
фальшивую банкноту и можно ли самому сунуть такую банкноту вместе со
сдачей. Здесь не существовало никакой четкой системы. Иногда в окошке
появлялся кулак, похожий на волосатую дыню, но было ясно, что его
обладателя можно смело посылать во все шесть направлений. А иногда
сердце Татарского тревожно замирало при виде узкой женской ладони с
наманикюренными ногтями."