egovoru | Нам знакомо иное рвение

Юность, за недостатком опыта, живет в придуманном мире. И никто не запечатлел его для вечности лучше, чем Марина Цветаева.

Ах, на гравюре полустертой,
В один великолепный миг,
Я встретила, Тучков-четвертый,
Ваш нежный лик,

И вашу хрупкую фигуру,
И золотые ордена…
И я, поцеловав гравюру,
Не знала сна…

Только в юности мы можем вынести тот накал страстей, каким нагружена ее поэзия. Пожалуй, еще ранний Маяковский был способен на подобное – то-то Цветаева относилась к нему с симпатией: угадывала родственную душу.

И если сердце, разрываясь,
Без лекаря снимает швы, –
Знай, что от сердца – голова есть,
И есть топор – от головы...

Этот топор, столь неожиданно возникающий в таком контексте, в конце концов обернулся петлей.

У некоторых пишущих бывает особое пристрастие к той или иной части речи: у Хемингуэя это – глагол, у Набокова – прилагательное, а у Цветаевой – существительное:

Рябину рубили зорькою.
Рябина – судьбина горькая.
Рябина – седыми спусками...
Рябина! Судьбина русская.

Кроме Цветаевой, ни один поэт не написал прозы того же уровня, что и стихи (разве что Бунин, но его мы и не числим по этому ведомству – а зря!). В цветаевской прозе нет ритмического строя, как в экспериментах Андрея Белого, но есть та же концентрация энергии, что и в ее поэзии. Одно время в юности я думала, что это – вообще лучшее, что написано по-русски :)

Тогда я знала наизусть множество ее стихов, но сейчас я почему-то редко их вспоминаю – хотя они и не стали нисколько хуже.