Жизнь и смерть – две главных вещи

[egovoru]

О фильме Лины Вертмюллер «Семь-Красоток» (в оригинале: «Pasqualino Settebellezze») я впервые узнала, читая Бруно Беттельгейма. С его точки зрения, этот фильм – клевета на выживших узников концлагеря. Спорить с Беттельгеймом о выживании в лагере мог бы, наверное, только Шаламов, но, что касается этого фильма, то, по-моему, он – не столько попытка реалистично воспроизвести конкретный лагерный опыт, сколько – абстрактное рассуждение о цене человеческой жизни. Не чужой жизни, как в случае Родиона Раскольникова, а собственной.

Этот фильм напоминает нам, что выживает только тот, кто в любой ситуации выбирает жизнь. И это, конечно, очень тревожная мысль. Мы утешаем себя, что создали культуру, то есть возможность передать нечто ценное следующим поколениям небиологическим путем, и что жертвы тех, кто отдал собственную жизнь за высокие идеалы, были не напрасны.

Но ведь человеческая культура пока что не способна существовать без людей, а значит, чтобы она не прекратилась, кто-то из нас должен выживать. Соответственно, все мы – потомки тех, кто был готов заплатить за свою жизнь любую цену, потому что те, кто был не готов (как некоторые герои этого фильма), потомков не оставили. И это – один из самых трагических парадоксов нашего существования.

А вот обсуждение этого фильма в сообществе cinematheque_lv.

Comments

подвернулось

[belkafoto.livejournal.com]

(пардон за длинную цитату):

"Марианна Евгеньевна Глинка, урожд. Таубе (1908–1979)

Когда я вспоминаю Марианну Евгеньевну, жену Владислава Михайловича Глинки, мою приемную мать — мне не с кем ее сравнить, разве что, если иметь в виду силу духа, сказать, что в ней было что-то от первых христиан.

Натур подобной цельности мне больше в жизни встречать не случалось. Слова «вот это — можно», а «вот этого — нельзя», как обозначение границ своих действий, и теперь, после четверти века, как ее нет, мне кажутся выбитыми на том пьедестале, где она для меня навеки стоит.

Марианна Евгеньевна — это идеальный образ человека, не думающего о своем благе, при этом не только о материальном, а о благе для себя вообще. Представить, что тетя Ляля (домашнее имя) что-то предприняла бы ради удовольствия именно своего — что-нибудь себе сшила, приготовила для себя вкусную еду, отправилась в театр или кино, — невозможно. Всегда и везде все, что она делала, было для кого-то. Не могу представить, что, узнав о чьей-либо беде, тетя осталась бы в стороне. При этом помощь ее всегда была действенной, действительной, а по причине отсутствия даже намека на сюсюканье, почти с оттенком суровости. Существовал целый круг людей, за бедами которых, вернее, конечно, за тем, чтобы беды эти их не окончательно доконали, тетя Ляля приглядывала. В основном, ясно, это были одинокие старые люди — обломки семей, разрушенных в тридцатые и сороковые. По большей части, естественно, женщины (одинокие старые мужчины в нашей стране долго не живут). От них, этих людей — выселенных к старости в новостройки, осевших в ссылках или оказавшихся в домах престарелых — иногда приходили письма. В письмах звучал один мотив — благодарность, и никогда не было жалоб на жизнь. Таков уж был этот контингент — они уходили из жизни с достоинством…

А еще — и это было делом ее жизни, гораздо более личным, нежели профессия — тетя Ляля жила, чтобы защищать животных."