И цвет расцветшей саги в безгласности певуч

[egovoru]

Экранизация «Саги о Форсайтах» 1967 года была первым сериалом БиБиСи, проданным в СССР. Тогда я была еще слишком мала, чтобы заинтересоваться этой передачей, но отчетливо помню разговоры взрослых о ней. Незнакомые слова названия я услышала как «Сага Афарсайдех» и думала, что это имя и фамилия героини :) В юности я прочла книжку, и она на долгие годы стала моей настольной. Потом я посмотрела и старую экранизацию, и, когда он вышел, первый сезон новой, цветной. А вот ее второй сезон почему-то не попадался мне до недавнего времени.

Там появляется Майкл Монт – мой любимый персонаж «Саги», и Оливер Милберн воплотил его очень даже неплохо. В этой постановке вообще почти все исполнители на высоте, за исключением Джины Макки, сыгравшей Айрини (Ирэн русского перевода). Джина – жгучая брюнетка, а у книжной Айрини были многократно упоминаемые волосы «цвета опавших листьев», и это несоответствие мне как-то мешает.

Айрини – персонаж, авторскую оценку которого я не разделяю. Помните ее историю, да? Она соглашается выйти замуж за физически неприятного ей Сомса и быстро убеждается, что не может его выносить. Для Сомса брак – это контракт, и он возмущается отказом Айрини этот контракт выполнять. Автор и, кажется, большинство читателей – на стороне Айрини, а вот я не так уверена.

Да, в те времена девушек держали в полном неведении о физической стороне брака, но для того, чтобы почувствовать телесное отвращение к мужчине, достаточно ведь самого поверхностного знакомства? Да, Айрини – сирота и бесприданница, а ее мачеха стремится поскорее сбыть ее с рук. Но почему же она отказывается идти работать? Ведь несколькими страницами ранее у нас перед глазами – будущая вторая жена молодого Джолиона, в подобных же обстоятельствах ставшая гувернанткой. Более того, сама же Айрини через несколько лет, уйдя от Сомса, будет зарабатывать на жизнь уроками музыки – так почему же она не могла это делать, не выходя за него замуж? Автор же упорно не замечает этих нестыковок и ни за что не хочет признать, что Айрини просто-напросто соблазнилась выгодами положения, предложенного ей Сомсом.

Но дальше – хуже. Когда сын Айрини влюбился в дочь ненавидимого ею Сомса, что же она делает? Вроде бы предоставляет сыну самому принять решение, но предупреждает его, что – или она, или Флер. Он выбирает мать, и добродетель торжествует, но не лицемерие ли это – предлагать сыну такой выбор? А вы как думаете?

Подборка фрагментов первого сезона экранизации «Саги о Форсайтах» (2002). Сомс Форсайт – Дэмиэн Льюис, Айрини – Джина Макки, Филип
Босинни – Йоан Гриффит, молодой Джолион – Руперт Грейвс и др.

Comments

[egovoru.livejournal.com]

Мне как-то раз попался какой-то рассказ Голсуорси не о Форсайтах, и я поразилась, какой он откровенно бездарный - похоже, этот писатель мог писать только на одну тему :)

А что Вам больше всего из "Саги" запомнилось - или в ней особенно понравилось?

[old-grumbler.livejournal.com]

Удивительно :) Я как раз очень любил именно короткие рассказы, у меня была (и даже есть) книжечка "Новеллы". Один из самых сильных образов (для меня), который я почерпнул из литературы за всю жизнь — образ «мужества без надежды», старика, который торгует птичьим кормом —
«В любую погоду, хромая, на искалеченной в несчастном случае ноге, он приходит на свое постоянное место, чтобы продать собранные ранним утром семена крестовника для веселых канареек и получить немного денег, которых едва хватает на жизнь ему и больной жене» (рассказ "Надежда").
-----
Конечно, Голсуорси безнадежно, безумно сентиментален, да и пишет о какой-то поза-поза-поза-прошлой жизни... но образы его очень ярки, а наблюдения за жизнью — интересны.

[egovoru.livejournal.com]

Что-то мне сдается, что у меня тоже была именно эта книжка - обложка кажется мне знакомой, но конкретно "Надежду" я, увы, не помню. Мне показалось, что ко времени Голсуорси подобная сентиментальность уже изрядно поизносилась, но она есть у него и в "Современной комедии". Одна из побочных линий там - история клерка Биккета, который попадается на краже книг в издательстве, где работает Майкл Монт. Узнав, что у того больная жена, Майкл пытается им помочь, но из этого мало что выходит.

[old-grumbler.livejournal.com]

НАДЕЖДА
---------------------
В ненастье и ведро, в жару и в холод, в любую погоду можно было не сомневаться, что хромой пройдет здесь со своей плетеной корзиной, висящей через плечо, и шишковатой дубовой палкой. В корзине, под мешковиной, лежали семена крестовника да изредка, когда наступал сезон, немного грибов, тщательно завернутых в бумагу и лежавших особо.

Его здоровое, обветренное лицо с квадратным подбородком, обрамленное густой, темной, уже седеющей бородой, было изрезано морщинами и всегда печально оттого, что хромая нога сильно докучала ему. Искалеченная в результате несчастного случая, она стала на два дюйма короче и была способна разве что напоминать ему о бренности всего живого. Вид у него был приличный, хотя далеко не щегольской, так как его старое синее пальто, брюки, жилет и шляпа вылиняли и были сильно потрепаны от долгой носки во всякую погоду. До того, как с ним случилось несчастье, он был рыбаком и ходил за рыбой в открытое море, теперь же зарабатывал себе на жизнь, стоя на улице, всегда в одном и том же месте, в Бейсуотере, с десяти утра до семи вечера. И всякий, кто хотел побаловать свою птичку, останавливался перед его корзиной и покупал на пенни семя крестовника.

Зачастую ему, как он выражался, приходилось «здорово попотеть», чтобы раздобыть этот товар. Он вставал в пять часов утра и с первым трамваем выбирался из Лондона в заповедные места всех тех, кто зарабатывает на прожорливости комнатных канареек. Здесь, пригнувшись и с трудом волоча искалеченную ногу по земле (небо редко заботилось о том, чтобы держать ее сухой для него), он кропотливо рвал крестовник — зеленые кустики с желтыми цветами, — хотя зачастую, как он говорил, «в этих штуках не было ни капли жизни, они были побиты заморозками!» Собрав все, что судьба соизволила ему дать, он возвращался на трамвае в город и приступал к своим обязанностям.

Временами, когда дела шли неважно, он возвращался домой затемно, и его можно было увидеть ковыляющим по улице в девять, а то и в десять часов вечера. В такие дни в его серо-голубых глазах, еще не утративших такого выражения, словно он глядел вдаль сквозь морской туман, отражалась глубина его души, где лежала птица-усталость с подрезанными крыльями, постоянно пытаясь взлететь.

В сущности — и это было ясно без слов, — он жил из года в год, едва перебиваясь, и не питал иллюзий относительно своей профессии: она не давала ничего. Все же это было лучше, чем торговля цветами, которая давала и того меньше. В конце концов, он привык к метаниям птицы-усталости в своей душе, и, если б ей вдруг удалось подняться и полететь, ему, вероятно, недоставало бы ее.

«Тяжелая жизнь!» — говорил он иногда, когда крестовника бывало мало, покупателей еще меньше, а сырость болью отдавалась в искалеченной ноге. Это говорилось как нечто само собой разумеющееся и было пределом его жалоб, хотя он охотно плакался на свои незадачи с крестовником, покупателями и больной ногой перед теми немногими, кого можно было этим пронять. Впрочем, как правило, он стоял или сидел молча, наблюдая шумевшую вокруг жизнь, как в прежние дни наблюдал волны, накатывавшие на его стоявший на якоре парусник, и затуманенный взгляд его голубых зорких глаз выражал удивительное терпение; казалось, он постоянно провозглашал простое бессознательное решение человека: «Буду держаться, пока не упаду».

О чем он думал, стоя так на улице, трудно сказать; быть может, о прежних днях на Гудвинских отмелях или о желтых головках крестовника, не желающих раскрываться как следует, о своей больной ноге, о собаках, обнюхивавших его корзину и отворачивавшихся с презрением, о жене, страдающей подагрой, о селедке к чаю, о задолженности за квартиру, о том, как мало людей спрашивает крестовник, и снова о больной ноге.

Никто не останавливался взглянуть на него, кроме женщин, покупавших на пенни крестовника для своих хилых птичек. И если иная бросала на него взгляд, она видела перед собой просто темнобородого человека с лицом, изрезанным глубокими морщинами, хромоногого, часто предлагавшего крестовник такого качества, что они не решались давать его канарейкам.

[old-grumbler.livejournal.com]

Они говорили ему об этом и добавляли, что погода сейчас холодная, на что он отвечал, зная это лучше, чем они: «Да, мэм, вы не поверите, как я чувствую это в своей ноге». Он не вкладывал в свои слова никакого скрытого смысла, но женщины отводили глаза и спешили дальше, полагая, что, пожалуй, ему не следовало заговаривать о своей ноге — слишком похоже на то, что он хочет заработать на этом. В действительности же он отличался щепетильной сдержанностью моряка, но больная нога мучила его уже так долго, что нервы больше не выдерживали; это мучение было так тесно связано с его жизнью, что он не мог не говорить о нем. Иногда — главным образом в ясные теплые дни, когда крестовник был в полном цвету и он меньше нуждался в случайных прибавках, — покупатели, поддавшись доброму порыву, платили ему пенс за то, что стоило полпенса. И незаметно для него самого это укрепляло в нем привычку плакаться на свою больную ногу.

Разумеется, он не имел дней отдыха, но иногда его не было на посту. Это случалось тогда, когда больная нога, чувствуя, что он обходится с ней слишком уж бесцеремонно, доставляла ему, по его собственному выражению «уйму боли». В таких случаях задолженность за квартиру росла, но он говорил: «Раз не можешь выйти из дому, значит, не можешь — так ведь?» После таких дней вынужденного отдыха он с особым рвением принимался за работу и выезжал за крестовником далеко за город, а по вечерам оставался на посту до тех пор, пока не продавал весь товар, ибо он чувствовал, что если не сбудет его сейчас, то ему так и не удастся его сбыть.

Рождество было его праздником: на Рождество людям хотелось побаловать своих птичек, и постоянные покупатели давали ему шестипенсовики. Это было очень кстати, так как в эту пору он почти всегда болел, то ли от недоедания, то ли просто от холода. После приступа «баранхита», повторявшегося каждый год, его обветренное лицо бывало необыкновенно бледно, а в голубых глазах, казалось, стоял туман многих ночных вахт — так, должно быть, выглядят призраки утонувших в море рыбаков; его загрубелая рука дрожала, пытаясь отыскать среди головок крестовника такие, от которых не отвернулась бы привередливая канарейка.

— Вы не поверите, с каким трудом я наскреб даже эту крохотную кучку, говорил он. — Мне то и дело казалось, что я оставлю там свою ногу, я так ослаб, что совсем не было сил волочить ее по грязи. А жена? У жены подагрический ревматизм. Подумать только, какой я незадачливый! — И, бог весть откуда набираясь веселости, он улыбался, а затем, глядя на свою больную ногу, которую «едва не оставил там», с некоторой хвастливостью прибавлял: — Вот видите, в ней совсем нет силы, ни кусочка мускулов не осталось… — «Мало найдется людей с такой ногой», — казалось, с гордостью говорили его глаза и голос.

Беспристрастному наблюдателю было бы нелегко понять, чем еще может привлекать этого человека жизнь, разглядеть за мраком его непосильного труда и страданий все еще живые глаза птицы-усталости, скрытой на дне его души и пусть слабо, но непрестанно шевелящей обрубками искалеченных крыльев. На первый взгляд могло показаться, что, в общем, этому человеку нет смысла цепляться за жизнь, поскольку его ждет впереди лишь худшее, что она может дать. Относительно своего будущего он неопределенно замечал: «Жена все время говорит мне, что нельзя жить хуже, чем мы живем. И она, конечно, права, если только вообще можно сказать, что мы живем».

И все-таки ему, видно, никогда не приходила в голову мысль: «Зачем мне жить дальше?» Казалось, ему даже доставляло тайную радость мериться силами с злой судьбой, противостоять всем напастям, и это было отрадно, ибо и днем с огнем вы не сыщете более благоприятного предзнаменования для будущности рода человеческого.

С лицом усталым, но выражавшим твердую волю, стоял он на многолюдной улице перед своею корзиной, опираясь на шишковатую палку, стоял, как статуя великой, безотчетной человеческой доблести, того наиболее обнадеживающего и вдохновляющего, что только есть на земле: мужества без надежды!

[old-grumbler.livejournal.com]

Вот и весь этот коротенький рассказ :))

[egovoru.livejournal.com]

Спасибо - немножко похоже на Александра Грина или на О. Генри :)

[old-grumbler.livejournal.com]

Да, пожалуй, на Грина похоже (я задумался)... Эпоха совпадает, наверное, тогда было "принято, модно" писать в подобном стиле — сейчас уже нет.
И, наверное, Голсуорси пишет не так упаднически, как у тот же Цвейг... хотя, конечно, можно по-разному воспринять. Например, "Во всем нужно видеть хорошую сторону" — рассказ о женщине, что замужем за немцем-иммигрантом в Первую Мировую: её мужа отправляют в английский концлагерь, сына призывают на войну, соседи устраивают ей травлю из-за мужа-немца, жизнь её в целом невыразимо печальна и тяжела, но она не теряет "бодрости духа"... так вот — это можно воспринять как модель поведения, а можно — как саркастическую насмешку над "деланной бодростью" (я иногда так этот рассказ чувствую). Хотя, если подумать — моя мама примерно также себя вела в 90-е, когда всем было тяжело...

[egovoru.livejournal.com]

Да, одно и то же литературное произведение может восприниматься очень по-разному в разные исторические эпохи и даже одним и тем же человеком в разном возрасте или настроении.

А Цвейг разве упаднический? Вон "Звездные часы человечества", мне кажется, очень даже вдохновляющие?