egovoru | Цветок несчастья мы взрастили (Reply)

Современник Шпенглера Йохан Хейзинга тоже написал книжку о грядущей тьме. Год ее выхода – 1935, так что не приходится удивляться, что европейца-интеллектуала охватило ощущение приближающейся катастрофы. Дурные предчувствия сбылись – Хейзинга закончил жизнь пленником нацистов. Примечательно, однако, что особое беспокойство вызвали у него даже не политические события, а кризис науки.

Кризис этот, по мнению автора, заключается в нарушении баланса функций. «Таких функций было искони три: приобретение и приумножение знания, воспитание общества во имя более чистой, совершенной культуры и создание возможностей освоения и применения новых средств». Если баланс этих трех функций в 18-м веке он оценивает как 4:8:1, то в текущий момент – как 8:1:8. Утрата наукой воспитательной роли – результат поветрия, состоящего в «превознесении бытия и жизни превыше знания и суждения».

Два его жупела – это фрейдизм и экзистенциализм. На Фрейда, мне кажется, автор ополчился напрасно: тот ведь был естествоиспытателем, а не пророком, и пытался выяснить причины наших поступков, а не сформулировать цели, к которым нам следует стремиться. Что же касается экзистенциализма, то о нем я судить не берусь, поскольку так и не смогла понять, что же это такое.

А сама постановка вопроса – жизнь или познание? – меня озадачила. Вот если надо выбирать между жизнью и идеей, то я – на стороне Достоевского, а не Павлика Морозова. Но познание ведь тоже можно рассматривать как своего рода идею? А между тем, «приоритет жизни над познанием с необходимостью влечет за собой как следствие, что с принципами познания отбрасываются также и нормы морали».

Одним из признаков кризиса науки автор считает то, что некоторые понятия, прежде служившие краеугольными камнями ее здания, обнаружили свою ненадежность: причинность, объективность, закон природы. Но ведь любые понятия – это только инструменты, а все инструменты рано или поздно приходят в негодность. Когда такое случается, их просто заменяют новыми.