egovoru | Национальные идеи воспламеняют тьму людей (Reply)

Фрегат «Паллада» прибыл в Нагасаки 9 августа 1853 года, через месяц после того, как эскадра коммодора Перри вошла в Токийский залив (называвшийся тогда заливом Эдо). Размышляя о положении японцев, Гончаров заключает: «Тут хитрые, неугомонные промышленники, американцы, здесь горсть русских: русский штык, хотя еще мирный, безобидный, гостем пока, но сверкнул уже при лучах японского солнца, на японском берегу раздалось вперед! Avis au Japon! Если не нам, то американцам, если не американцам, то следующим за ними – кому бы ни было, но скоро суждено опять влить в жилы Японии те здоровые соки, которые она самоубийственно выпустила, вместе с собственною кровью, из своего тела, и одряхлела в бессилии и мраке жалкого детства». Накануне Крымской войны Россия и США воспринимаются как примерно равные «цивилизующие» силы.

В своей книжке «Русская идея и американская мечта» Эдуард Баталов анализирует не государственные идеологии, а мифы, призванные адаптировать субъект к социальной среде, в которую он погружен. Под «русской идеей» он понимает комплекс представлений, сформулированных Достоевским и развитых Владимиром (Сергеевичем) Соловьевым и пассажирами «философского парохода», забравшими свою идею с собой в эмиграцию (на родине же «русская идея» сменилась «советской идеей», и эту метаморфозу автор тоже разбирает). Истоки американской мечты он видит в настроениях пассажиров «Мэйфлауэра», но заслугу ее широкого распространения он приписывает Горацио Элджеру – второразрядному автору многочисленных романов 19-го века о бедняках, добившихся богатства своим трудом, и Джеймсу Т. Адамсу, автору «Американского эпоса», опубликованного уже в 1931.

Заданные таким образом, хронологические рамки русской идеи оказываются более ограниченными, чем американской мечты, так что сравнивать одну с другой трудно, и собственно сравнения в книжке Баталова почти нет, а есть только параллельные описания того и другого феномена. Мне же бросилось в глаза как несомненная общность то, что и идея, и мечта – по существу вариации ветхозаветного представления о богоизбранном народе. Вот, например, Николай Бердяев: «Русская национальная мысль питалась чувством богоизбранности и богоносности России». А вот Томас Джефферсон: «Бог вел наших предков так, как некогда израильтян». Суммируя, Баталов пишет о российских творцах идеи: «Говоря совсем коротко, великую миссию России они видели в построении Царства Божия здесь, на Земле» (курсив автора книжки). У Рональда Рейгана в 1983 Америка «по-прежнему остается сияющим градом на холме», возводимом Джоном Уинтропом в 1630.

Общим мне видится и желание распространить собственную цивилизационную модель на все остальные народы, причем не только мирным путем. Забыв о «слезинке ребенка», Достоевский призывает: «Обнажим, если надо, меч во имя угнетенных и несчастных, хотя даже и в ущерб текущей собственной выгоде. Но в то же время да укрепится в нас еще тверже вера, что в том-то и есть настоящее назначение России, сила и правда ее, и что жертва собою за угнетенных и брошенных всеми в Европе во имя интересов цивилизации есть настоящее служение настоящим и истинным интересам цивилизации». Правда, у американских колонистов-пуритан этого мессианизма еще не было – а у государства США он появился только после победы над Гитлером, когда оно почувствовало себя всемирным моральным авторитетом. Не было у пуритан и веротерпимости, гарантируемой сегодня Первой поправкой к американской конституции – напротив, убежав от преследований в метрополии, они тут же устроили «Алую букву» в своих колониях.

Баталов не различaет пуритан, сегодня известных как пилигримы, выступавших за отделение от вконец прогнившей Церкви, и пуритан, собиравшиxся ее реформировать. Это, может, и правильно, но он не упоминает и Джеймстаун, основанный еще раньше – а между тем, США обязаны «Декларацией независимости» не новоанглийскому проповеднику, а виргинскому плантатору.

Не комментируя, Баталов приводит размышления Василия Розанова о том, выйдет что-либо из России или же «ничего не выйдет», есть Россия «пустое место» или не есть. Но как же тут не вспомнить «тварь ли я дрожащая или право имею»? Судя по всему, желание доказать последнее – тоже общее у творцов русского и американского мифов.

Что же касается различий, то Баталов подчеркивает индивидуальность американской мечты в противовес «соборности» русской идеи. Индивидуальность, однако, появилась не сразу: пуританская община не уступала российской по части соборности. Американские социологи склонны видеть истоки индивидуализма в позднейшей иммиграции. Вот Сэмюэл Хантингтон: «Переселенцы-пуритане подписывали – въяве или мысленно – некий договор, или хартию, определявшую основные принципы устроения нового общества и коллективных взаимоотношений с родиной. По контрасту, иммигранты не создают нового общества… Миграция, как правило, носит личностный характер, затрагивая отдельных людей или же семьи, которые индивидуально определяют свои отношения со старой и новой странами проживания».

Корни российской соборности Баталов усматривает в необходимости постоянно защищаться от внешней опасности и в неблагоприятном климате, требующем совместных усилий для обработки земли. Было бы интересно сравнить российскую соборность с китайским коллективизмом «рисовой цивилизации», но это осталось за пределами книжки.