egovoru | Здесь каждый ген, рассчитанный, как гений (Reply)

Классическая генетика была, наверное, самой интеллектоемкой областью биологии, потому что практиковавшие ее люди пытались понять что-то о невидимых сущностях на основании видимых результатов экспериментов. Разве что атомно-молекулярная теория времен Дальтона и Авогадро может с ней сравниться, но расшифровка механизмов наследственности – достижение более позднее, и потому легче реконструируемое по сохранившимся документам и свидетельствам очевидцев. Рассказ Натаниэля Комфорта о Барбаре МакКлинток – блестящий образец такой реконструкции.

Барбара была удостоена Нобелевской премии в 1983, когда я училась в университете. По горячим следам журналистка Эвелин Фокс Келлер, обеспокоенная гендерным неравенством в науке, выпустила книжку о ней, где представила МакКлинток как объект дискриминации и носителя какого-то особого, «холистического» подхода к биологии, якобы недоступного мужчинам. Одна моя подруга тогда же прочла книжку Келлер и глубоко прониклась. Но Комфорт отзывается об этом портрете Барбары крайне скептически – и я склонна ему верить, принимая во внимание тщательность его анализа.

О личности МакКлинток красноречиво свидетельствует тот факт, что ее родители, окрестившие новорожденную Элеонорой, стали звать ее Барбарой, как только выявился ее характер (в английском языке, с его «barbed wire», имя «Барбара» вызывает еще более отчетливые ассоциации, чем в русском).

Яростно независимая, она всю жизнь тяготилась административным подчинением. Ее исследования долгие годы финансировались стипендиями Института Карнеги, благотворительной организации, основанной стальным магнатом в начале 20-го века. Большинство ее результатов не опубликовано в научных журналах, а только представлено в отчетах для этого Института – в наше время такое невозможно себе даже вообразить! Не говоря уже о том, что она до старости самолично ставила все свои эксперименты. Сегодняшние биологи, получая в 30 лет независимую позицию, превращаются в чиновников, озабоченных только добычей денег для своих лабораторий.

Поразительно, что даже в 1951, то есть, за два года до «двойной спирали», МакКлинток полагала, что открытые ею «прыгающие элементы» (транспозоны) имеют другую химическую природу, нежели гены. Комфорт пишет, что она вообще не любила химию и не желала вдаваться в химические вопросы. Задним числом это кажется странным, потому что выяснение того, что ген – это участок ДНК, навсегда лишило это понятие мистической ауры, столь затуманивавшей ранние генетические исследования. Но еще удивительнее, что МакКлинток, если верить Комфорту, не хотела заниматься никакими общими, фундаментальными проблемами, а предпочитала решать частные, конкретные задачи – большинство ученых стремится к обратному.

Она была убеждена, что перемещение транспозонов в пределах генома представляет собой механизм регуляции экспрессии генов в ходе индивидуального развития кукурузы, но не могла представить никаких экспериментальных свидетельств в пользу этого утверждения. Именно это, а вовсе не транспозиция как таковая, и вызвало (совершенно справедливую) критику у ее коллег. Что же касается транспозиции, то мне вообще непонятно, почему это открытие так поразило современников? Ведь перемещение видимых в микроскоп больших участков хромосом из одной хромосомы в другую было известно задолго до МакКлинток; она же установила, чисто генетическими методами, что и некоторые микроскопические участки способны к такому поведению.

Главный ее вклад в биологию состоит, как мне кажется, в том, что она одной из первых начала думать о геноме как о динамической системе. Не случайно она с таким воодушевлением восприняла открытие Жакоба и Моно (Нобелевская премия 1965 года). Но, в отличие от них и от подавляющего большинства других генетиков, переметнувшихся на исследования бактерий и вирусов, как только выяснилось, что и на них можно изучать механизмы наследственности, она ни за что не хотела расставаться со своим экспериментальным объектом, сложность которого ее воодушевляла.