egovoru | Столетье с лишним

Неутомимый

banguerski_alex уже много лет собирает разнообразные высказывания об интеллигенции в своем сообществе

intelligentsia1. Я принимаю – примеряю? – их все на свой счет, поскольку понимаю под интеллигенцией совокупность людей, зарабатывающих на хлеб умственным трудом, как и я. Заглавие вот этой книжки, упомянутой хозяином сообщества, резануло мой слух, и я решила с ней ознакомиться, хотя имя автора, Константин Кеворкян, никогда прежде мне не встречалось. Впечатление у меня двойственное: с одной стороны, в ней собрано немало интересных сведений о советской истории, изложенных неплохим слогом, но с другой, озлобленность автора, его желание свести счеты с поколением «шестидесятников» (сам он 1966 года рождения) сильно мешает.

Так, он возмущается взаимопроникновением интеллигенции и власти, а точнее, стремлением интеллигенции попасть в число «приближенных к столику». А как же это может быть иначе в стране, где не существует частного предпринимательства? Это в царской России были «лица свободных профессий», а в СССР врач и учитель, инженер и писатель могли быть только государственными служащими. Бродский, не желавший работать на государство, был немедленно осужден и сослан как «тунеядец» даже в сравнительно либеральные «оттепельные» времена.

В итоге о власти Кеворкян пишет гораздо больше, чем об интеллигенции. Выделение Сталина как особо кровавого тирана из череды советских правителей кажется ему неоправданным, поскольку и в предыдущую, ленинскую эпоху мясорубка работала с не меньшей энергией. Его негодование по поводу романтизации 20-х годов поколением «шестидесятников» понятно, но ведь кто они такие? Дети тех самых уже набивших оскомину «комиссаров в пыльных шлемах» – никого другого в стране к тому времени уже не осталось: противники новой власти были расстреляны, высланы или уехали сами, а недобитые превращены в «лишенцев».

Что ли, давайте теперь требовать от этих комиссарских детей отречения от своих отцов, как требовал его Сталин от детей «врагов народа»? Не говоря уже о том, что и среди «шестидесятников» были люди, не поддавшиеся кровавому обаянию комиссаров: например, Анатолий Якобсон, чью статью о революционных романтиках 1920-х годов очень вовремя порекомендовал уважаемый tijd.

Характерно, что, иллюстрируя свои рассуждения цитатами из мемуаров современников описываемых событий, Кеворкян выбирает литераторов (главным образом, Чуковского и Нагибина), музыканта (Алексея Козлова) и актрису (Лидию Смирнову). А где же учителя, врачи, инженеры, составлявшие основную массу советской интеллигенции? Их голосов мы в этой книге не слышим.

Кеворкян постоянно обращается и к четырем художественным произведениям, отразившим дух времени: романам Ильфа и Петрова о великом комбинаторе, «Мастеру и Маргарите» и «поэме» «Москва-Петушки». Роман Булгакова он почему-то воспринимает как «золотую осень советского строя; гламур и светлую безнадежную печаль», имея в виду не время его создания, а время его публикации (1966). На мой же взгляд, книгами, запечатлевшими настроения советской интеллигенции той декады, уж скорее следует считать «Звездный билет» (1961) или «Иду на грозу» (1962); а Булгаков все же писал о 1930-х.

А вот замечание автора, что многие особенности не только советской, но и современной России связаны с преобладанием в ней все еще сугубо крестьянского менталитета, кажется мне верным:

«Зафиксируем основные черты русского общества, точнее, его крестьянской подноготной – отсутствие чувства меры и границы дозволенного (западная законопослушность во многом была продиктована вынужденной скученностью, необходимостью уживаться на ограниченных земельных и городских пространствах); перепады активности от лени до энтузиазма (крестьянская привычка к кратковременному напряжению всех сил во время уборки урожая, хорошо знакомая нам «кампанейщина»); коллективный принцип: «Будь как все» (основа коллективизма крестьянской общины).<...>

Главное отличие человека традиционного, крестьянского общества – способность придавать священный смысл многим обыденным, с точки зрения либерального общества, вещам. Вследствие этого огромное значение здесь приобретает авторитет, не подвергаемый проверке рациональными аргументами»