![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
egovoruТем примечательнее, что от ревизионизма – призыва к «возвращению к истокам», в данном случае, к «заветам Ленина» – они быстро уходят в другую плоскость, не политическую, а правовую. Нельзя не увидеть здесь связи с историческим контекстом, хотя Натанс этого не акцентирует. Да, СССР воздержался от голосования по принятию Всеобщей декларации прав человека в недавно основанной ООН и держал ее текст в секрете от своих граждан (преследуя за его нелегальное распространение). Но послевоенная правовая озабоченность проникла и за железный занавес.
Опираясь на свидетельства Андрея Амальрика и Людмилы Алексеевой, Натанс утверждает, что идею требовать от советской власти исполнения ее собственных законов первым сформулировал Александр Есенин-Вольпин, профессионально занимавшийся математической логикой. (Мне тут же вспомнился Курт Гедель, на экзамене по получению гражданства США порывавшийся логически доказать, что американская демократия может быть превращена в диктатуру без нарушения Конституции).
Чрезвычайно интересным мне показалось замечание Натанса, что сама концепция права, как она отражена в сталинской Конституции и как ее понимали советские правозащитники, существенно отличалась от неотъемлемых, предоставленных Творцом прав американской Декларации независимости. Советским гражданам права предоставлял не Творец, а государство, и не безвозмездно, а в обмен на исполнение ими обязанностей, главной из которых было их участие в строительстве коммунизма. Кроме того, если американская Декларация предлагает гражданам самим добиваться своего счастья, то советская Конституция гарантирует материальное обеспечение предоставляемых ею прав (именно отсутствие таких гарантий и было предъявлено Вышинским как причина отказа СССР принять ооновскую Декларацию).
Новым для меня был и термин «диктатура участия» (participatory dictatorship), каким Натанс характеризует советский строй. Такая диктатура требует от граждан не просто молчаливого одобрения правительственного курса, а публичных проявлений лояльности через предписанные каналы. Организованные государством массовые мероприятия служат не только демонстрацией единства, деморализующей оппозицию, но и способом выявления недовольных.
Характерной особенностью правозащитного движения был модный нынче сетевой принцип организации: то есть, отсутствие централизованного руководства и служебной иерархии, резко отличавших его от подпольных партий большевицкого типа. Натанс видит тут отражение традиционной для российского общества ориентации на личности, а не на институты, но, по-моему, это тоже дух времени. Словами цитируемого автором Павла Литвинова (из письма Стивену Спендеру от 8 августа 1968):
«Если бы большинство граждан нашей страны осознало, что отдельное человеческое «я», и прежде всего их собственное, представляет собой самостоятельную ценность, а не только средство для выполнения той или иной далекой, туманной задачи, это дало бы возможность создать более здоровое общество без тех ужасов, насилия и кровопролития, которые сопровождали нашу долгую революцию, начавшуюся в 1917 году. Подобное признание человеческого «я» не исключает, конечно, различных метафизических идеалов – напротив, оно делает их еще более значительными. Все это может показаться на Западе трюизмами, но мы пришли к ним собственным умом и с большими трудностями».
Впрочем, отмечает Натанс, среди диссидентов были и такие, кому этого казалось недостаточно, кто считал, что централизация и иерархия правозащитного движения необходимы для достижения цели – и видели ее политической, а не моральной. По случайному стечению обстоятельств в августе 1968 Петра Григоренко и Виктора Красина не оказалось в Москве, но впоследствии они выступили против «демонстрации восьмерых» на Красной площади, считая ее бессмысленной акцией, выведшей из рядов движения его самых активных участников.
Книжка Натанса написана замечательно и заслуженно отмечена Пулитцеровской премией – спасибо уважаемому fortunatus'у за информацию о ней!
