egovoru | И вот жестокость, скрытая впотьмах (Reply)

В предисловии к своей книжке Ричард Рэнгем упоминает недавнее открытие двух принципиально разных видов агрессии – что сразу меня заинтересовало, потому что я ничего об этом не слышала. Оказалось, однако, что речь идет о разнице, давно признанной судебной практикой: отличие преступления, совершенного «в состоянии аффекта» (Рэнгем называет это «реактивной агрессией») от преступления предумышленного («проактивной агрессии»). Не он сам придумал эту терминологию, но мне слово «агрессия» (aggression) кажется тут не самым уместным: больше подошло бы слово «насилие» (violence), хотя, может, мне просто не хватает знания английского языка. Как бы то ни было, наш вид Homo sapiens отличается от других животных – даже от наших особо миролюбивых родственников бонобо! – более низким уровнем агрессии/насилия первого типа и более высоким – второго. Рэнгем же задался целью понять, почему это так.

Необычайно низкий уровень «реактивной агрессии» характеризует и домашних животных, намеренно отобранных нами по этому признаку. Гипотеза, что, может, мы и сами – результат такого отбора, обсуждалась уже давно (в частности, Дарвином, который, однако, ее отверг). Знаменитые эксперименты Дмитрия Беляева по одомашниванию серебристо-черных лисиц показали, что отбор на низкую реактивность сопровождается накоплением и некоторых морфологических признаков: висячих ушей, хвостов «кренделем», коротких морд и т.д. (объясняется это наличием общего звена формирования этих свойств в программе индивидуального развития). Тот же самый комплекс морфологических признаков («синдром одомашнивания») обнаруживается не только у лисиц, но и у других одомашненных видов. Некоторые из этих признаков Рэнгем усматривает и у наших ископаемых предков, что вроде бы подтверждает гипотезу нашего одомашнивания.

Но искусственный отбор домашних животных производил человек, а кто же отбирал нас? Мы сами и отбирали, объясняет Рэнгем – путем систематического убийства индивидуумов, наиболее склонных к реактивной агрессии (эта склонность в значительной мере генетически обусловлена). В одиночку таких не одолеешь, но коллективно это удается (Рэнгем вспоминает «И ты, Брут!»). Заговор убийц требует планирования, а значит, эффективной коммуникации, так что ключевым условием тут оказалось обретение языка 200-300 тысячелетий назад.

Мне в этом объяснении почудилось нечто фрейдистское – ведь это у Фрейда сыновья кооперируются, чтобы сбросить власть отца, хотя Рэнгем Фрейда и не поминает. Коллективное – или, во всяком случае, общественно-одобряемое – убийство особо буйных соплеменников практикуется современными народами, ведущими традиционный образ жизни (Рэнгем приводит такие примеры). Что, конечно, не значит, что оно было в обычае и в плейстоцене, а судить об эволюции поведения по археологическим данным нелегко. Но, во всяком случае, гипотеза Рэнгема сводит концы с концами, объясняя нашу низкую реактивную агрессию через высокую (коллективную) проактивную. Последней же косвенно способствовала охота на крупного зверя, заставившая изобрести оружие, пригодное и для убийства соплеменников.

На протяжении всей книжки Рэнгем многократно подчеркивает, что то, что имело смысл на заре человеческой истории, вовсе не обязательно полезно и сейчас, и решительно выступает против смертной казни. А еще он напоминает, что, если нечто «свойственно нам от природы», то это вовсе не значит, что мы не в состоянии это изменить: скажем, у половины человечества «от природы» растут волосы на подбородке, но бородачей вокруг себя мы видим немного. (Это мой собственный пример; Рэнгем же упоминает нашу успешную борьбу со «свойственными нам от природы» инфекционными болезнями).

Мезолитический наскальный рисунок, считающийся самым ранним изображением войны, из пещеры Cueva del Roure в испанской Morella la Vella (фото из книги Eduardo Hernández Pacheco, 1924)