![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
egovoruВенская культурная атмосфера располагала к таким сомнениям, ведь еще до Великой войны студенты математиков Ханса Хана и Рихарда фон Мизеса, экономиста Отто Нейрата и физика Филиппа Франка собирались в кафе послушать своих преподавателей и обсудить последние новости эмпирической науки. Всех их тяготила традиция немецкой классической философии с ее ноуменами, энтелехиями, мировыми духами и прочими ненаблюдаемыми сущностями. Лозунг «Долой метафизику!» отвечал злобе дня. Судя по тому, что пишет о нем Карл Зигмунд, Мориц Шлик был на редкость доброжелательным и общительным человеком, способствовавшим кристаллизации того, что вошло в историю под названием «Венского кружка».
Книжка Зигмунда, нынешнего венского математика – не биография именно Шлика, а групповой портрет в интерьере эпохи. Ее подзаголовок, «Exaktes Denken am Rand des Untergangs», в русском переводе звучит как «Точное (или, может, лучше ясное?) мышление на грани краха». По мнению «логических позитивистов», как называли себя члены Венского кружка, все содержательные утверждения должны не основываться на «чистом разуме», а проверяться на опыте, причем не только утверждения относительно физического мира, но и утверждения в гуманитарных областях (последнее было совершенно революционным для того времени!). Слишком сложные для такой проверки утверждения следует разнимать на экспериментально проверяемые составные части. А в чем же тогда состоит роль философии? В синтаксическом анализе утверждений методами формальной логики, проверке их на последовательность и непротиворечивость.
В Людвиге Витгенштейне, провозгласившем: «То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать», Шлик почувствовал родственную душу. Собиравшиеся по четвергам участники Венского кружка читали вслух «Логико-философский трактат», пытаясь разгадать, что же хотел сказать его автор. Сам маэстро, об эксцентричности которого Зигмунд подробно рассказывает, не снисходил до посещения собраний Кружка, но частным образом встречался со Шликом и еще некоторыми избранными.
С «официальной оппозицией» Кружку выступил новоиспеченный доктор психологии Карл Поппер – несмотря на то, что Шлик был вторым руководителем его диссертации (первым значился Карл Бюлер). Вспомнив старую «проблему индукции», Поппер заметил, что никакое эмпирическое утверждение невозможно доказать, так что только утверждения, поддающиеся опровержению, заслуживают названия научных. Уиллард Ван Орман Куайн, периодически наезжавший в Вену из США, пошел дальше, усомнившись в самом существовании не зависящих от синтаксиса высказываний, а значит, и утверждений, не подлежащих переосмыслению в ходе развития науки. Апогеем критики логического позитивизма явился провокационный тезис венского же уроженца Пауля Фейерабенда, заявившего, что в науке вообще нет никакого общего методологического принципа.
Не знаю, что думают обо всем этом сегодняшние философы науки. Сама я подозреваю, что красота в глазах смотрящего – что наши физиологические особенности сказываются и на нашем мышлении. А у логических позитивистов самым удивительным мне кажется абсолютное доверие к логике, как к чему-то безупречному и данному свыше.
Но к «унтергангу» Венского кружка привела не философская критика, а восхождение одного жителя города к власти в соседней Германии – ведь многие его участники были еврейского происхождения. Чистокровный ариец Мориц Шлик был заклеймен как «проводник еврейских интересов» и погиб на ступенях родного университета от пуль своего бывшего студента-психопата еще за два года до Аншлюса. Социалист Хан умер на операционном столе даже раньше, в 1934. Другим – Нейрату, Франку, фон Мизесу, ученику Хана Курту Геделю, не разделявшему философские воззрения позитивистов, но участвовавшему в их собраниях, Рудольфу Карнапу, Карлу Менгеру – удалось эмигрировать и продолжить свою деятельность в зарубежных университетах.
Помимо упомянутых в посте, Зигмунд называет еще десятки имен и явок, но его книжка, содержащая массу сухого фактического материала, читается, как захватывающий роман. Очередной случай, когда я страшно завидую литературному дару автора – да еще и пишущего на неродном языке! Дуглас Хофштадтер, с предисловием которого вышло англоязычное издание (его-то я и прочла), помогал Зигмунду его редактировать – но пишет, что эта помощь заключалась только в «подборе подходящих идиом». Не знаю, сам ли автор или Хофштадтер чуть-чуть изменили заглавие: «Exact Thinking in Demented Times». Оно-то и привлекло мое внимание, поскольку наши времена, увы, не менее demented :(
Книжка Зигмунда отлично дополняет мемуары Стефана Цвейга и рассказ Эрика Кандела о венских врачах и художниках. A еще она служит контрапунктом к книжке Фрица Рингера о немецких «мандаринах».
