![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
egovoruДохристианская жизнь европейцев, как и жизнь народов в других частях света, была организована по принципу семейных кланов. Принадлежавшие к одному клану проживали большими семьями, включавшими несколько поколений, совместно владели имуществом, женились на кузенах, практиковали многоженство, особенно если вставала проблема с наследниками – Церковь же запретила все это. Почему вдруг? Хенрик уклоняется от ответа, предпочитая анализировать не причины, а следствия.
Первым очевидным следствием христианской «программы семьи и брака», как называет ее Хенрик, было колоссальное обогащение Церкви – ведь за право нарушить запрет можно было взимать мзду. Меня поразили конкретные цифры: в 900-м году Церковь владела 35% всей земли в Германии и 44% – во Франции, а к 16-му веку Церкви в Германии принадлежала уже половина земель (так что не приходится удивляться, что именно там и началась Реформация). Что же, ради этого церковники и внедрили «семейную программу»? Но тогда почему именно такую – ведь деньги можно брать за отступление от любых правил?
Как бы то ни было, другим следствием этой программы стало постепенное разрушение вертикали клановой системы и ее замена системой горизонтальных связей между не состоящими в родстве. Светские владыки – в частности, Карл Великий – своими указами подкрепляли волю Церкви в обмен на ее благословение. А вот, например, Южная Италия не вошла в империю Карла – так не в этом ли и кроются истоки итальянской мафии как пережитка клановой системы?
Психологические особенности, коррелирующие со степенью клановости и длительностью господства Церкви в стране происхождения их родителей, прослеживаются даже у детей американских иммигрантов, несмотря на усвоение ими языка и обычаев новой страны. Православная Церковь слабее контролировала семейную жизнь своих прихожан, чем Западная, в результате чего в православных землях клановая организация общества сохранилась лучше, а психологические сдвиги, вызванные ее разрушением, проявляются в меньшей степени. Протестантизм же – особенно унитарианство – напротив, способствовал закреплению того комплекса психологических особенностей, которые привели к появлению капитализма, науки и либеральной демократии, как, собственно, уже заметил Макс Вебер. (Обратной стороной медали стало увеличение числа самоубийств в протестантских странах по сравнению с католическими – прежде мне не попадались такие данные. Не всякий выдерживает прямой контакт с Богом).
Допустим, Хенрик прав, и христианство действительно сыграло решающую роль в становлении западно-европейской цивилизационной модели. Но как быть тем народам, до которых христианство не дошло, или у которых оно не прижилось? Вводить христианскую «программу семьи и брака» светскими законами. Именно такими законами Хенрик объясняет успешное усвоение западной модели Японией, Южной Кореей и Китаем. А вот в мусульманских странах эта модель не приживается потому, что ислам и светская власть сохраняют неизменной клановую структуру общества. Недостаточно провести выборы и созвать парламент: если у населения страны нет соответствующих психологических предпосылок, демократические институты в ней работать не будут.
На протяжении всей книжки Хенрик подчеркивает, что для поддержания морали в обществе важно не только самому не нарушать нормы, но и быть готовым наказывать тех, кто их нарушает (причем, даже не мстить за прегрешения против тебя лично, а одергивать третьи лица, когда они того заслуживают). Не всякий готов взвалить на себя это бремя: вот я, например, ленюсь фотографировать номерные знаки нарушителей дорожного движения и отсылать фото куда следует, хотя я и обеспокоена безопасностью на дорогах. Но христианство-то как раз не поощряет подобное поведение – ведь с точки зрения христианина, грешника так и так накажет Бог, а человеку заниматься этим негоже. Или я неправильно это понимаю?
