Мне в моем метро никогда не тесно

[egovoru]

Анализируя советский строй, Михаил Эпштейн усматривает в нем возрождение культа матерински-земного начала в противоположность отцовско-небесному. Признаки этого культа – и прославление шахтерского труда, и, особенно, строительство московского метро.

«Пожалуй, единственным крепким и основательным памятником этой эпохи воинствующего материализма останутся подземные дворцы метрополитена – нашего Матрополя, города Матери, как хочется его назвать. Именно в середине 1930-х гг., когда особого размаха достигла кампания массового безбожия и по всей стране сносились храмы, воздвигнутые Отцу Небесному, – тогда же вместо них, как откровение победившего материализма, стали воздвигаться новые храмы, устремленные не ввысь, а вглубь.<...> В СССР подземные дворцы создавались не ради одной лишь транспортной пользы, но и ради красоты «трансцендентной», именно как святилища (или капища) новой веры, со своими иконами, фресками и надписями, изображающими лица и события священной советской истории».

Эпштейн противопоставляет советское метро не только христианским храмам, устремленным ввысь, к Богу, но и американским небоскребам. Мне кажется, он слегка подтасовывает карты: ведь сталинские высотки – едва ли не столь же выразительный памятник эпохи, как и ее метро. И семинарское образование корифея всех наук тут ни при чем: исследователи культуры не зря считают башню фаллическим символом. Не говоря уж о том, что ассоциация верха с доминированием, а низа с подчинением – несомненно, одна из самых древних и универсальных.

Но вопрос, почему Сталин решил построить в нищей, разоренной стране самое роскошное, невиданное в мире метро, все равно остается. Может, существуют какие-то документальные свидетельства его намерений?

«Песня старого извозчика» (муз. Никиты Богословского,
слова Ярослава Родионова) в исполнении Леонида Утесова